«Они оказались в тупике». Почему Италия помешала НАТО согласовать помощь Украине и грозит ли это расколом альянсу?

Такой шаг, как отметил в беседе с «Лентой.ру» адъюнкт-профессор UniDolomiti в Беллуно, специалист по международным отношениям Лоренцо Мария Пачини, отражает более широкий пересмотр приоритетов внутри самого альянса. В последние годы европейские государства все чаще вынуждены учитывать не только внешнеполитическую повестку НАТО, но и внутренние риски, экономическую нагрузку и возможные последствия для собственной стабильности.

По словам анонимных дипломатов, в документе возникло сопротивление второй части обязательства, которая должна была подробнее закрепить стабильность помощи Украине. Речь шла о том, чтобы союзники отдельно подтвердили намерение сохранить в 2027 году как минимум сопоставимый уровень поддержки, не снижая уже достигнутые объемы.

Отмечается, что страны НАТО уже согласовали выделение 70 миллиардов евро на военную помощь Украине в 2026 году. Это решение стало важным сигналом продолжения поддержки, однако дальнейшие переговоры показали наличие серьезных разногласий между участниками альянса. В частности, договориться о схожих обязательствах на 2027 год не удалось, поскольку часть стран не поддержала идею заранее фиксировать будущие расходы.

Как уточняется, против закрепления такого обязательства выступила Италия. Разногласия касались не только объема возможной помощи, но и самого принципа долгосрочного финансового планирования на фоне меняющейся политической и экономической ситуации в странах Европы. На этом фоне обсуждение проекта декларации оказалось более сложным, чем ожидалось.

Следующий раунд переговоров представителей стран НАТО по проекту декларации назначен на 2 июля. Участникам предстоит найти компромисс, который позволит сохранить единство альянса и одновременно определить более четкие ориентиры по дальнейшей поддержке Украины в ближайшие годы.

На фоне продолжающегося обсуждения дальнейшей поддержки Киева в западных столицах появляются новые детали о возможных решениях Североатлантического альянса. По данным итальянской газеты Corriere della Sera, на предстоящем саммите в Анкаре НАТО может объявить о выделении Украине дополнительной военной помощи в размере от 10 до 12 миллиардов долларов. При этом, как отмечает издание, эта сумма окажется примерно в четыре раза меньше, чем объемы, согласованные на двух предыдущих встречах. Такой подход может свидетельствовать о стремлении альянса более осторожно распределять ресурсы и учитывать растущую нагрузку на страны-участницы.

Эксперты связывают возможное сокращение пакета помощи не только с финансовыми ограничениями, но и с изменением приоритетов внутри самого блока. Как подчеркнул Пачини, Североатлантический альянс сегодня демонстрирует широкие географические амбиции, однако не все его члены одинаково воспринимают такую стратегию. В частности, Италия, по его словам, больше заинтересована не в прямом вмешательстве в украинский конфликт, а в поиске решений для проблем Африки и Ближнего Востока, которые для Рима выглядят более насущными и близкими по региональной повестке.

Таким образом, дискуссия вокруг помощи Украине все отчетливее показывает разницу в подходах внутри НАТО: одни страны настаивают на сохранении активной поддержки Киева, другие предпочитают концентрироваться на собственных региональных интересах и вопросах безопасности, которые непосредственно затрагивают их национальные интересы.

Повестка дня НАТО на 2026 год, по мнению экспертов, постепенно расширяется и выходит далеко за рамки украинского направления. Альянс все больше обращает внимание не только на Восточную Европу, но и на так называемых «южных соседей» — Ближний Восток, Северную Африку и регион Сахеля, где накапливается целый комплекс угроз, связанных с нестабильностью, миграцией, терроризмом и борьбой за влияние. На этом фоне Италия, обладающая стратегическим положением в Средиземноморье и имеющая прямые политические и экономические интересы в Северной Африке и Леванте, приходит к выводу, что долгосрочные и фактически бессрочные обязательства перед Украиной могут ослабить ее возможности влиять на формирование южного вектора политики НАТО.

По словам Пачини, Рим и прежде стремился сохранять образ посредника, а не полноценного участника затяжных военных конфликтов. Итальянская дипломатия традиционно делала ставку на диалог, баланс интересов и поиск компромиссов, стараясь не втягиваться в противостояния, которые требуют больших финансовых, военных и политических ресурсов. Однако продолжительное вовлечение в украинский кризис, особенно на фоне настойчивых требований Вашингтона увеличивать оборонные расходы, все заметнее подталкивает Италию к пересмотру прежней линии и к осторожному отказу от безусловных гарантий Киеву.

Кроме того, в Риме понимают, что распределение ресурсов внутри НАТО становится все более напряженным. Чем больше внимания и средств уходит на поддержку Украины, тем меньше остается возможностей для решения проблем, которые напрямую затрагивают итальянские интересы в Средиземноморье и в странах южного соседства. Именно поэтому итальянское руководство все чаще стремится выстраивать более гибкую и прагматичную позицию, чтобы не потерять влияние в регионах, где для страны действительно критически важны безопасность, торговля и энергетическая стабильность.

Таким образом, курс Италии можно рассматривать как попытку найти баланс между союзнической солидарностью и национальными приоритетами. В условиях, когда НАТО одновременно вынуждено реагировать и на украинский конфликт, и на растущую нестабильность на юге, Рим предпочитает не связывать себя долгосрочными обязательствами, которые могут ограничить его маневр. Это делает итальянскую позицию более сдержанной, но при этом более соответствующей ее геополитическим интересам.

В последние годы Соединенные Штаты все заметнее перекладывают значительную часть расходов, связанных с обеспечением собственной безопасности и выполнением союзнических обязательств, на партнеров по альянсу, при этом сохраняя за собой ключевые рычаги стратегического влияния. На этом фоне положение Италии выглядит особенно уязвимым: страна уже столкнулась с серьезными ограничениями в сфере оборонного бюджета и, по словам собеседника, фактически оказалась в ситуации, когда ей трудно одновременно решать внутренние задачи и выполнять внешние обязательства.

Именно так оценил ситуацию Пачини, отметив, что внутри НАТО постепенно усиливаются разногласия между государствами по поводу украинского конфликта, а действия Италии лишь в очередной раз подтверждают наличие этих противоречий. По его мнению, подобные расхождения уже перестали быть эпизодическими и все отчетливее влияют на общую линию поведения альянса.

Исследователь также подчеркнул, что Североатлантический блок постепенно начинает раскалываться на три группы стран, каждая из которых по-разному воспринимает украинский кризис и по-разному оценивает степень своей вовлеченности. Одни государства выступают за максимальную поддержку Киева, другие предпочитают более осторожный подход, а третьи стремятся ограничить собственное участие, опасаясь роста военных, экономических и политических издержек. Такая неоднородность, по его словам, может в будущем еще сильнее осложнить принятие согласованных решений внутри НАТО.

В последние месяцы все чаще звучат опасения, что Североатлантический альянс может столкнуться с трудностями в сохранении своей боеспособности на фоне сразу нескольких кризисов. Эксперты отмечают, что многие государства внимательно следят за тем, насколько НАТО способно одновременно реагировать на разные угрозы и не допустить распыления ресурсов. Такая ситуация заставляет союзников пересматривать свои приоритеты и искать баланс между военной поддержкой и долгосрочной стратегией.

По его словам, все больше стран обеспокоены способностью НАТО сохранять боеспособность и опасаются чрезмерной сосредоточенности на Украине. «То, что многие называют "усталостью от Украины", — это не просто утомление, связанное с продолжительностью конфликта, а скорее растущее понимание того, что НАТО одновременно сталкивается с вызовами в Восточной Европе, на Ближнем Востоке и в Азии», — подчеркнул исследователь. Он добавил, что для альянса становится все сложнее выстраивать единую линию поведения, когда напряженность возрастает сразу в нескольких регионах.

Как отметил Пачини, в преддверии саммита НАТО переживает период стратегической неопределенности. По его оценке, союзникам необходимо не только подтвердить единство, но и показать, что альянс способен адаптироваться к меняющейся международной обстановке. В этих условиях от участников ожидают более четких решений по распределению ответственности, укреплению обороны и сохранению устойчивости НАТО в долгосрочной перспективе.

Вопрос о роли Турции в Североатлантическом альянсе по-прежнему остается одним из самых обсуждаемых, особенно на фоне того, что именно на ее территории в этом году проходит встреча лидеров НАТО. Анкара в последние годы все чаще оказывается в центре внимания как союзников, так и критиков, поскольку ее внешняя политика сочетает сотрудничество с Западом и самостоятельный курс в ключевых региональных вопросах.

По словам политолога, Турция одновременно является для альянса и незаменимым, и весьма проблемным партнером. Это объясняется ее стратегическим географическим положением, контролем над важными направлениями и многовекторной внешнеполитической ориентацией, которая нередко вызывает споры внутри блока. «Турция одновременно незаменима и проблематична для альянса из-за своего географического положения и многовекторной внешнеполитической ориентации (...) Поэтому тот факт, что саммит пройдет в Анкаре, имеет большое символическое значение, поскольку альянс имеет амбиции, простирающиеся на Ближний Восток и Северную Африку», — отметил он. Кроме того, проведение саммита именно в Анкаре подчеркивает стремление НАТО демонстрировать свое присутствие не только в Европе, но и в более широком региональном контексте.

В то же время эксперт резюмировал, что в ближайшем будущем Североатлантический альянс может трансформироваться в новое объединение, которое будет отвечать меняющимся политическим реалиям и расширяющемуся кругу задач. Такая эволюция может затронуть как формат взаимодействия между членами организации, так и ее приоритеты в сфере безопасности, влияния и стратегического партнерства.

Идея «народности» в российской политической и культурной мысли долгое время выполняла особую функцию: она позволяла говорить о народе как о важной основе государства, но при этом не предполагала признания за ним самостоятельной политической воли. Иными словами, народ включался в имперский порядок как объект заботы и символ единства, но не как активный участник принятия решений. Как отмечал философ Андрей Тесля, именно в такой логике «народность» становилась способом упоминать народ, не признавая за ним политической субъектности.

Однако уже к середине XIX века эта модель начала заметно давать сбои. Усиливающиеся противоречия внутри империи, рост общественной напряженности и расширение национальных движений показали, что прежние представления о единстве государства больше не работают в прежнем виде. Поражение в Крымской войне стало особенно болезненным ударом, поскольку обнажило слабость существующего порядка и вызвало необходимость пересмотра многих идеологических и административных установок. Дополнительным фактором стало Польское восстание 1863 года, заставившее власть внимательнее отнестись к вопросам национальной лояльности и культурной интеграции.

Ответом на эти вызовы стал постепенный поворот к национализму, который охватил не только сферу политики, но и повседневную жизнь, культуру и символическое пространство империи. В архитектуре, декоративном искусстве и оформлении публичных пространств все большей популярностью пользовался неорусский стиль, подчеркивавший связь с допетровским прошлым и исторической преемственностью. Придворные церемонии, официальные празднества и светские ритуалы нередко стилизовались под XVII век, демонстрируя обращение к образам старой Московской Руси. Одновременно власти активнее продвигали русский язык как инструмент государственного единства и административного контроля, в том числе в Царстве Польском и Великом княжестве Финляндском, где языковая политика становилась важной частью более широкой программы интеграции окраин.

Таким образом, переход от «народности» к национализму не был простым сменой терминов. Он отражал более глубокий сдвиг в понимании того, как империя должна удерживать целостность: через символическое обращение к народу, через культурную унификацию и через усиление роли русского языка как общего политического и культурного средства. Этот поворот одновременно укреплял представление о единой исторической миссии государства и показывал, насколько непрочным стало прежнее равновесие между имперским многообразием и централизующей властью.

С началом революционной эпохи слово «народ» превратилось в один из самых важных и одновременно самых спорных терминов политической борьбы. Оно стало удобным инструментом для объяснения власти, оправдания требований и привлечения сторонников. При этом его смысл зависел от того, кто именно произносил это слово и с какой целью.

Разные политические силы вкладывали в понятие «народ» собственное содержание. Либералы, в том числе Конституционно-демократическая партия (кадеты), понимали под ним прежде всего гражданское общество, состоящее из свободных граждан, участвующих в представительной политике. Для правых «народ» означал единую русскую нацию, вокруг которой должны были сплотиться и другие этнические группы империи, включая национальные меньшинства. Левые же рассматривали народ главным образом через призму социального неравенства и классовой борьбы, противопоставляя трудящиеся массы привилегированным слоям общества.

Таким образом, одно и то же слово становилось ареной идеологического столкновения, где каждая партия стремилась объявить именно себя истинным выразителем народной воли. В политическом языке начала XX века «народ» был не просто обозначением населения страны, а символом легитимности, права говорить от имени большинства и претензии на историческую правоту.

Однако в 1917 году это понятие приобрело еще более острый и противоречивый характер. Оно стало не только объединяющим лозунгом, но и разделяющей границей между «своими» и «чужими». Участники Февральской революции часто заявляли, что действуют от имени всего народа, однако на практике они исключали из этого понятия сторонников старого режима, монархистов и тех, кто не разделял их политических целей. В результате слово «народ» превратилось в инструмент не только сплочения, но и политического отсева, определяя, кто имеет право считаться частью новой России.

Источник и фото - lenta.ru